Гиены

Когда похоронный патруль уйдет
И коршуны улетят,
Приходит о мертвом взять отчет
Мудрых гиен отряд.

Collapse )

Вот он и вышел на свет, солдат, -
Ни друзей, никого.
Одни гиеньи глаза глядят
В пустые зрачки его.

Гиены и трусов, и храбрецов
Жуют без лишних затей,
Но они не пятнают имен мертвецов:
Это - дело людей.

(no subject)

Парашюты рванулись и приняли вес,
Земля колыхнулась едва.
А внизу дивизии "Эдельвейс"
И "Мертвая голова"...

Автоматы выли, как суки в мороз,
Пистолеты били в упор.
И мертвое солнце на стропах берез
Мешало вести разговор.

И сказал Господь: "Эй, ключари,
Отворите ворота в сад!
Даю команду от зари до зари
В рай пропускать десант."

...Он грешниц любил, а они его.
И грешником был он сам.
Но где ж ты святого найдешь одного,
Чтобы пошел в десант?

Он врагам отомстил и лег у реки,
Уронив на камни висок.
А звезды гасли, как угольки,
И падали на песок.

(no subject)

Хозяин сказал:
- Ну, Джеки, тебе подвалила работенка.
А я сказал:
- Келахан?
А он сказал:
- Нет, Ирвин.
А я сказал:
- Едва ли ты что-нибудь найдешь на Ирвина.
А он сказал:
- Ты найдешь.
...
Спустя восемнадцать минут и двадцать миль я сказал:
- А если я ничего не успею найти до выборов?
Хозяин ответил:
- Плевать на выборы. Я и так проведу Мастерса без сучка без задоринки.Но если тебе понадобится десять лет - все равно найди.
Спидометр отстучал еще пять миль, и я сказал:
- А если за ним ничего нет?
А Хозяин сказал:
- Всегда что-то есть.
А я сказал:
- У судьи может и не быть.
А он сказал:
- Человек зачат в грехе и рожден в мерзости, путь его - от пеленки зловонной до смердящего савана. Всегда что-то есть.
Еще через две мили он добавил:
- Сработай на совесть.
С тех пор минуло много лет. Мастерс давно мертв, лежит в могиле, но Хозяин был прав - он прошел в сенат. А Келахан жив, но жалеет об этом: ему так не везло, что он даже не умер вовремя. И мертв Адам Стентон, который удил рыбу и лежал на песке под горячим солнцем рядом со мной и Анной. И мертв судья Ирвин, который хмурым зимним утром наклонялся ко мне среди высокой седой осоки и говорил: "Ты веди за ней ствол, Джек. Надо вести ствол за уткой". И мертв Хозяин, который сказал: "Сработай на совесть".
Маленький Джеки сработал на совесть, это точно.

(no subject)

- Док, - сказал Хозяин, - док, ты просто не разбираешься в политике. Скажу тебе прямо. Я могу управлять этим штатом и еще десятком таких, даже если ты будешь выть на каждом углу, как собака с прищемленным хвостом. Пожалуйста, сколько угодно. Но ты просто не понимаешь.
- Кое-что я понимаю, - угрюмо сообщил Адам, и рот его захлопнулся.
- А кое-чего не понимаешь, так же как и я, но одна вещь, которую понимаю-я и не понимаешь ты, это - от чего кляча скачет. Я могу расшевелить клячу. И еще одно - раз уж мы заговорили начистоту... - Хозяин вдруг замолчал, наклонил голову набок и улыбнулся Адаму: - Или как?
- Вы сказали "и еще одно", - ответил Адам, игнорируя вопрос и не меняя позы.
- Да, еще одно. Постой, док, ты знаешь Хью Милера?
- Да, - сказал Адам, - знаю.
- Ну так вот, он работал со мной... генеральным прокурором - и ушел в отставку. А знаешь почему? - И продолжал, не дожидаясь ответа: - Он ушел в отставку потому, что не хотел пачкать ручки. Хотел дом строить, да не знал, что кирпичи из грязи лепят. Он был вроде того человека, который любит бифштексы, но не любит думать о бойне, потому что там нехорошие, грубые люди, на которых надо жаловаться в Общество защиты животных. Вот он и ушел.
Я наблюдал за лицом Адама. Белое и застывшее, оно как будто было высечено из гладкого камня. Он был похож на человека, который ожидает приговора судьи. Или врача. На своем веку Адам, наверно, перевидел множество таких лиц. Ему приходилось смотреть этим людям в глаза и говорить то, что он должен был сказать.
- Да, - продолжал Хозяин, - ушел. Он из тех, которые хотят, чтобы волки были сыты и овцы целы. Знаешь эту породу, док?
Он кинул на Адама взгляд, как кидают муху на крючке в ручей с форелью. Но у него не клюнуло.
- Да, старик Хью... Он так и не уразумел, что ты не можешь иметь все сразу. Что можешь иметь только самую малость. И только то, что сделал своими руками. А он, потому что получил в наследство кое-какие деньжата и фамилию Милер, он думал, что можно иметь все. И хотел он той последней пустяковины, которую как раз и нельзя получить в наследство. Знаешь какой?
- Он пытливо смотрел на Адама.
- Какой? - сказал Адам после долгой паузы.
- Добра. Да, самого простого, обыкновенного добра. А его-то и нельзя получить в наследство. Ты должен сделать его, док, если хочешь его. И должен сделать его из зла. Зла. Знаешь почему, док? - Он тяжело приподнялся в старом кресле, подался вперед, уперев руки в колени и задрав плечи, и из-под волос, упавших на глаза, уставился в лицо Адаму. - Из зла, - повторил он. - Знаешь почему? Потому что его больше не из чего сделать.
Collapse )

Волоколамское шоссе 10

А мы шли и шли, хмуро поглядывая по сторонам.
На нас тоже смотрели. По улицам обреченного, казалось бы, города, куда
добирался дым пожарища со станции, проходила воинская часть в строю, со
строгими интервалами, с командирами во главе подразделений, с пушками,
пулеметами, обозами. Батальонная колонна на марше - это, как вы знаете,
почти километр.
Нет, мы не печатали шаг, не вышагивали, как на торжестве. Бойцы шли
усталые, суровые - ведь впереди не празднество, не радость, а еще более
тяжелые бои, - но под взглядами жителей расправляли грудь, держали
равнение, держали шаг.
И смотрели на нас с восхищением, не любовались нами. Отступающими
войсками не любуются, отступающая армия не вызывает преклонения. Женщины
смотрели с жалостью, некоторые смахивали слезы. Многим, вероятно,
казалось, что войска оставляют город. Тоскующие, испуганные глаза будто
спрашивали: "Неужели же все кончено? Неужели погибло все, чему мы отдавали
наш труд, нашу мечту?"
Тяжел, тяжел был этот марш по городу. Но в ответ на взгляды жителей, на
суетню, на суматоху мы гордо поднимали головы, демонстративно развертывали
плечи, тверже, злее ставили ногу.
Каждым ударом ноги, будто единой у сотен, мы отвечали:
- Нет, это не катастрофа, это война.
Солдатской поступью мы отвечали на тоску, на жалость:
- Нет, мы не жалкие кучки, выбирающиеся из окружения, разбитые врагом.
Мы организованные советские войска, познавшие свою силу в бою; мы били
гитлеровцев, мы наводили на них жуть, мы шагали по их трупам; смотрите на
нас, мы идем перед вами в строю, подняв головы, как гордая воинская часть
- часть великой, грозной Красной Армии!

Командир полка майор Юрасов - сдержанный замкнутый - молча стоял на
крыльце, пропуская ряды. Я подошел к нему с рапортом. Выслушав, он кратко
сказал:
- Хорошо. Потом приходите для подробного доклада. А пока располагайте
батальон по квартирам. Можно отдыхать. Полк - в резерве командира дивизии.
В его ровном голосе при последних словах прорвалась гордость. Юрасов не
сумел ее скрыть. Он - в прошлую мировую войну молодой офицер, а потом
кадровый командир Красной Армии - гордился ею, армией, к которой имел
честь принадлежать.
Понимаете ли вы, каков был тогда, после всего пережитого, смысл этой
простой фразы: "Полк - в резерве командира дивизии"?
Она означала, что после прорыва немцев, после двух-трех критических
дней и ночей дивизия вновь стоит перед врагом, построенная для
оборонительного боя, с сильной резервной группой, расположенной чуть в
глубине. Она, эта простая фраза, означала, что перед прорвавшимися
гитлеровцами снова сомкнутый фронт, что Москва по-прежнему заслонена.

Волоколамское шоссе 8

Идея была такова.
Километрах в двадцати впереди нас лежало большое село Середа, то самое,
в котором тринадцатого октября начальник штаба Рахимов с конным взводом
обнаружил немцев. От этого села лучами расходилось несколько столбовых
дорог - на Волоколамск, Калинин и Можайск. ... Там расположились склады
продовольствия, боеприпасов и горючего, там по пути следования ночевали
немецкие части, направляющиеся затем на север - к Калинину и на юг - по
дороге, ведущей в Можайск, охватывая с двух сторон нашу оборону.
Возникла мысль: не ударить ли по этому пункту самим, не ожидая удара
немцев? Не совершить ли ночной налет на Середу?


Collapse )

Так был выигран первый бой. Так на нашем рубеже был побит генерал
Страх.

Я по-прежнему знал: вот-вот все
загрохочет, по снегу, оставляя черные следы, поползут танки, из лесу
выбегут, припадая к земле и вновь вскакивая, люди в зеленоватых шинелях, с
автоматами, идущие нас убить, но внутри звучало: "Попробуйте сразитесь с
нами!"

(no subject)

Она очень легко и без усилия поняла мотивы, руководившие этими людьми, и, как человек из народа, вполне сочувствовала им. Она поняла, что люди эти шли за народ против господ; и то, что люди эти сами были господа и жертвовали своими преимуществами, свободой и жизнью за народ, заставляло ее особенно ценить этих людей и восхищаться ими.

Волоколамское шоссе 7

Вокруг все было в снегу. В эти дни установилась санная погода. Чуть
подмораживало. С неба, заволоченного облаками, исчезло светящееся белесое
пятно, за которым среди дня угадывалось солнце; на горизонте проступили
скупые желтоватые тона. Но в снежной белизне вечер казался светлым.

По окопам пронеслась весть, принесенная разведчиками: перед нами немцы.

Панфилов достал часы, взглянул, подумал.
- Через двадцать минут? Здесь?
- Да, товарищ генерал.
- Хорошо, очень хорошо... А скажите, товарищ Севрюков, через сколько
минут вы могли бы сосредоточить роту там?
Быстро повернувшись, Панфилов указал на другой берег Рузы.
- Там? - переспросил Севрюков.
- Да.
...
- На ту сторону?
- Да, да, на ту, товарищ Севрюков.
...
- Я не знаю... Через брод, товарищ генерал? Там в середине выше пояса.
Намочу людей, товарищ генерал.
- Нет, зачем мочить? Не лето... Давайте как-нибудь немочеными будем
воевать. Ну, товарищ Севрюков, через сколько же минут?
- Не знаю... Тут будут не минуты, товарищ генерал.
Панфилов обернулся ко мне.
- Плохо, товарищ Момыш-Улы! - отчетливо проговорил он.
Впервые генерал Панфилов сказал мне "плохо". Этого не случалось раньше,
этого не бывало и потом, во время боев под Москвой.
- Плохо! - повторил он. - Почему не подготовлены переходные мостики?
Почему нет плотов, лодок? Вы зарылись в землю, зарылись грамотно, толково.
Теперь вы только ждете, когда вас стукнет немец. Это уже бестолково. А
что, если будет выгоден встречный удар? Что, если вам самим представится
возможность стукнуть? Вы к этому готовы? Противник сейчас обнаглел,
самоуверен, этим надо пользоваться. У вас, товарищ Момыш-Улы, это не
продумано.
Он говорил сурово, без обычной мягкости, ничем на этот раз не сглаживая
резкости. Став "смирно", покраснев, я выслушал выговор.

- Товарищ генерал! Согласно вашему приказанию рота произвела фланговое
перестроение. Занята указанная вами линия обороны.
Панфилов, сощурившись, вглядывался в часы.
- Чудесно! - воскликнул он. - Восемнадцать с половиной минут. Отлично,
товарищ Севрюков! Отлично, товарищ Момыш-Улы! Теперь не уйду, пока не
скажу бойцам "спасибо". Ежели с таким народом мы немцев бить не будем,
тогда куда же мы годны? Каких бойцов нам еще надо? Давайте-ка роту сюда,
товарищ Севрюков.
...
Не удерживая радости, он похвалил бойцов.
- Как старый солдат скажу вам, товарищи, - негромко говорил он, - с
такими бойцами генералу ничто не страшно.
...
Я чувствовал, с каким вниманием слушают Панфилова.
- Когда роты действуют так, как только что действовали вы, так
исполняют приказ, то... то не видать немцу Москвы. Спасибо, товарищи, за
отличную боевую подготовку! Спасибо за службу!
Над полем громыхнуло:
- Служим Советскому Союзу!